Последний поворот на Бруклин Хьюберт Селби-младший


Дверь закрылась. Сто раз. Закрылась. Даже тогда, когда дверь распахнулась, Жоржетта уже слышала, как она с шумом захлопывается. Закрылась. Десятки дверей, точно множество картинок, судорожно оживающих при помощи большого пальца, движущихся беспорядочными тенями… и щелканье, щелчок, треклятый щелк-щелк-щелк задвижки – и дверь с шумом захлопывается. ЗАХЛОПЫВАЕТСЯ. Вновь и вновь и вновь С ШУМОМ ЗАХЛОПЫВАЕТСЯ дверь. Тысячу печальных раз. ХЛОП-ХЛОП. ХЛОП. С неизменным шумом. И никакого стука. Вообрази стук в дверь. Ну, напрягись. Тук-тук. Ну пожалуйста, прошу! О боже, стук! Пусть будет стук. Пусть кто-то постучится. Чтобы войти. Может, кто-нибудь постучится? Голди с бенни. Да хоть с чем угодно. И кто угодно. Закрылась. Закрылась. ХЛОП-ХЛОП. ХЛОП! ЗАХЛОПНУЛАСЬ!!! О господи, ЗАХЛОПНУЛАСЬ! И больше мне не выйти. Только ворочаться в постели. В этой гнусной, гнусной постели (ВИННИ!!!), а этот пидор гнойный, этот врач, мне ничегошеньки не даст. Даже кодеина. А как пульсирует! Пульсирует. Пульсирует и болит. Я чувствую, как пульсация поднимается вверх по ноге, чувствую боль. Болит ужасно. Ужасно. Просто ужасно. Мне нужно что-нибудь от боли. О боже, не могу же я сидеть на голяке! И выйти не могу. Даже к Пьянчужке. Может, у нее что-нибудь есть. Пусть она придет. Я не могу выйти. Выйти. Поправиться… (дверь захлопнулась, мать подняла голову и сразу заметила странное выражение на лице сына, широко раскрытые глаза, потом кровь на его слаксах, а когда подбежала к нему, она оперлась о материнское плечо и расплакалась, ей хотелось поплакаться матери в жилетку, чтобы та выслушала ее и погладила по головке (Я люблю его, мама. Люблю и хочу его.); она знала, что должна напугать маму, чтобы оказаться под защитой ее сочувствия, а может, мама уложит ее в постель (ей хотелось бегом бежать к кровати, но она знала, что должна хромать, чтобы произвести впечатление), уложит ее в постель, прежде чем в комнату войдет брат. Может, удастся спрятать бенни. Надо попробовать! Мать пошатнулась, и они поковыляли к кровати (бежать нельзя), она хотела, чтобы мама была рядом, хотела утешения; и почувствовала себя спокойнее, в большей безопасности, когда мать побледнела и у нее задрожали руки; но прикидывала при этом, далеко ли можно зайти, разыгрывая эту сцену, чтобы мать была должным образом обеспокоена и все же сумела защитить ее от Артура… а ей все же удалось бы спрятать бенни) …
Почему бы ему не пойти куда-нибудь? Почему он все время сидит дома? Эх, вот если бы он умер! Сдохни, сукин сын! УМРИ! (Что случилось с маменькиной дочуркой? Что, ножкой-мошкой ударилась, да, Жоржи-моржи? Не трогай меня, пидор! Нет, вы только посмотрите, кто тут кого пидором обзывает! Смех да и только! Ха! Ах ты, урод! Урод УРОД УРОД УРОД! А ты подонок паршивый! – Жоржетта еще тяжелее оперлась на мать и, застонав, поболтала из стороны в сторону раненой ногой. Ну пожалуйста, Артур! Прошу тебя! Оставь брата в покое. Он ранен. Он сейчас сознания лишится от потери крови. Брата? Неплохая шутка! Ну пожалуйста! – Жоржетта застонала громче и начала сползать с материнского плеча (только бы добраться до кровати и спрягать бенни. Спрягать бенни. Спрятать бенни); пожалуйста, не надо больше! Только не сейчас. Просто вызови врача. Мне. Ну пожалуйста!) Лишь бы он отстал. Или просто ушел бы на кухню… Милашка Жоржи, лакомый кусочек… Почему они так со мной поступают? Почему не оставят меня в покое??? (Артур посмотрел на брата, фыркнул от отвращения и пошел звонить, а Жоржетта в исступлении попыталась достать из кармана бенни, но слаксы были такими тесными, что она не смогла засунуть руку – для этого пришлось бы отойти от матери, но отойти она боялась. Она повалилась на кровать, повернулась набок и попыталась достать таблетки и сунуть под матрас, а то и под подушку (да, под подушку), но мать решила, что она ворочается от боли, и взяла ее за руки, пытаясь успокоить и утешить сына, веля ему попробовать расслабиться, скоро, мол, придет доктор, и тебе станет легче. Всё будет хорошо… И тут вернулся брат, посмотрел на мать, потом на разорванные слаксы, на кровь и сказал, что лучше снять штаны и смазать рану мербромином. Жоржетта попыталась высвободить руки, но мать сжала их покрепче, пытаясь впитать сыновью боль, а Жоржетта яростно сопротивлялась, пытаясь вцепиться в свои слаксы и помешать брату их стащить. Она кричала и брыкалась, но боль при этом и вправду запульсировала во всей ноге, она пыталась укусить мать за руку, но брат прижал ее голову к кровати (трусики! Бенни!!!). Перестань. Перестань! Отвяжись от меня! Не позволяй ему. Пожалуйста, не позволяй ему! Все будет хорошо, сынок. Скоро придет доктор. Никто не хочет сделать тебе больно. Ах ты, пидор гнойный, перестань! Перестань! ПЕРЕСТАНЬ же, сукин сын, педрила, – но брат ослабил пояс, схватил штаны за отвороты, и Жоржетта завопила, а мать заплакала, роняя слезы ей на лицо и умоляя Артура быть поосторожней. Артур стягивал штаны медленно, но все же содрал с раны корку, и начала сочиться, потом потекла по ноге кровь. Жоржетта с криком и слезами упала навзничь, а Артур уронил штаны на пол и уставился на брата… глядя, как на простыню струится кровь, как дергается нога… слушая, как плачет брат, и едва ли не смеясь от удовольствия, мало того – с радостью видя страдание на лице матери, которая смотрит на Жоржетту, обнимает его, гладит по головке и мурлычет что-то, смахивая слезы… Артуру хотелось наклониться и врезать ему по роже, по этой гнусной намазанной роже, хотелось расцарапать ногу и послушать, как будет вопить его женоподобный братец… Он выпрямился, минуту постоял в ногах кровати, вполуха слушая рыдания и собственные мысли, потом зашел сбоку и принялся дергать за красные, украшенные блестками трусики-полоску. Ах ты, мерзкий выродок! Набрался наглости валяться тут в этой штуковине на глазах у моей матери! Он дернул и отвесил Жоржетте оплеуху, мать молила, успокаивала, плакала. Жоржетта вертелась и царапалась ...
Ну пожалуйста, пожалуйста, прошу… Зачем вы меня мучите? Суки. Грязные суки. Ну выпустите меня. Пусть кто-нибудь придет. Я не хочу быть в одиночестве. Ну пожалуйста, пусть что-то принесут! Всё что угодно. Ради всего святого! Мне плохо. ПЛОХО! Не могу я оставаться в этой комнате. В этой грязной комнатенке. Пусть придет Винни. И заберет меня. Винни. О Винни, мой любимый! Забери меня отсюда! Здесь мерзко. Мерзко. А я любила карусель. Мой лакомый кусочек. Винни… (доктор молча заглянул ей в глаза, потом осмотрел ногу. Он промыл рану, осторожно прозондировал ее, Жоржетта застонала, надеясь, что он что-нибудь пропишет, и принялась вертеться на кровати, пытаясь свеситься с края и дотянуться до слаксов, а доктор что-то пробурчал. Мать наблюдала, вся дрожа, а Жоржетта умоляюще смотрела на нее, желая ласки и зашиты, но до слаксов дотянуться не могла. Господи, почему же я никак не дотянусь? Она перестала вертеться и заплакала. Мать погладила ее по голове, а доктор забинтовал ногу, велел Жоржетте несколько дней не снимать повязку и прийти к нему, когда ей станет лучше. Он закрыл свой саквояж (защелкнул. Запер. С шумом запер!), улыбнулся и сказал миссис Хансон, что Джорджу лучше несколько дней не принимать гостей. Та кивнула (Жоржетта медленно наклонилась к краю кровати – когда они направились к двери) и поблагодарила его. Не надо провожать меня, не беспокойтесь. Я сам найду выход) – даже ни одной таблетки кодеина. Ничегошеньки. Эх, не будь там этого ебаного Гарри… Этого урода. И этих сук паршивых. Двухцентовых блядей. Даже ни одной таблетки нембутала. Хоть одну-то мог бы дать. Вообще-то рана пустяковая. Отлежаться несколько дней – и все дела. Дней. Дней. Дней… ДНЕЙ. ДНЕЙ!!! Стены рухнут. И меня раздавят. Мама! Ну мама! Мама! Дай мне что-нибудь. Пожалуйста. Хоть что-нибудь! Попробуй расслабиться, сынок. Нога скоро заживет. Нога?.. (Не надо! Артур, ради бога, перестань! Перестать? Ты это видишь? Видишь их? Опять эти треклятые колеса. Вот что это такое. Колеса. Короче, миленький мой братец, больше ты их не увидишь! Отдай их мне! Ну отдай! Мама, ну скажи ему, пусть отдаст! Заглохни, а то прикончу! Слышишь? Клянусь, я тебя убью! Все время ревешь. Мамуля то, мамуля сё. Стоит только чуть поцарапаться… Артур! Перестань! Он постоял, дрожа, вцепившись в спинку кровати и глядя, как брат ползает и корчится там, прячась за спиной мамули и ожидая от мамули любви и поцелуев… потом сунул таблетки в карман, резко повернулся, вытащил коробки из недр чулана и вывалил все на пол… Мамуля то, мамуля сё… разрывая в клочья Жоржеттины бабские наряды, ее восхитительные платья и шелка, топча ее туфли… Видишь это, мама? Видишь? Смотри. Смотри, какая мерзость! Ну Артур… Смотри. Нет, ты только ПОСМОТРИ! Мужчины спят с мужчинами. Это же нехорошо, правда? Артур, ну пожалуйста! Ну и как? Правда, нехорошо? Правда? ПРАВДА??? Извращенцы. Вот кто они такие. ИЗВРАЩЕНЦЫ!!! Лучше бы ты сдох, Жоржи! Лучше б ты свалил из дома и сдох! Перестань. ПЕРЕСТАНЬ! Ради бога, Артур, перестань! Я больше этого не вынесу. Ну что ж, я тоже. Ты всё это видела. Теперь ты знаешь, кто он такой на самом деле. Выродок. Грязный выродок! Артур, ну пожалуйста, ради меня! Я это знаю. Знаю. Оставь брата в покое. Пожалуйста! Брата???) – О боже, они меня достанут! Они же знают, что я не могу сидеть на голяке. Знают. Век бы их не видеть! Да и смотреть-то не на что. За что? Почему никто мне не поможет? Я не хочу быть в одиночестве. Я этого не вынесу, Ну помогите мне, прошу! У Голди есть хотя бы бенни. Я не могу сидеть н ...

Читать книгу полностью:
 -
Серия:
Чак Паланик и его бойцовский клуб

Аннотация

Место действия: Бруклин, рабочий квартал Нью-Йорка конца 1960-х годов.

Действующие лица: маргиналы всех мастей – проститутки, гомосексуалисты, хулиганы и сумасшедшие, трансвеститы, домохозяйки и брошенные дети.

Отсутствуют: морализаторство, пафос, идеологическая нагрузка. Надежда. Вера. Любовь.


Год: 1964
Возраст: 18+
ISBN: 978-5-17-112182-2
Правообладатель: Издательство АСТ
Магазин: ЛитРес
Другие книги автора